toyahara
•
"Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют… Ветер воет на рассвете, волки зайчика грызут"
P.S. Спасибо тебе, добрый человек, который нашёл мой древний, от Января 14, anno 2014, пост, и поставил сердечко. Я о нём, признаться,. забыл. Правда, ощущения, с ним связанные, помню: рождённые на маленьком полуострове, в Истрии, во время жуткой засухи. Земля была вся потрескавшаяся, сосны, которыми был населён полуостров, плакали от зноя. Слёзы их застывали, ещё не янтарём, но твёрдыми блестящими, золотистыми бусинами. Хлопотливо бегали муравьи. Важно расхаживали притворяющиеся чайками бакланы. А какой аромат сосновой хвои, янтаря и Адриатики стоял вокруг! Такое не забудешь.
------------
ОБЭРИУ сожрало их, как чушка - поросят. Или, наоборот, молодые поросята сожрали обэриу, съели и выплюнули сахарные косточки в вазочку для ладенцов, к чаю. В результате из этой молотилки и мясорубки вышли немногие, кто-то скончался от дистрофии в тюрьме, кого-то расстрелял конвоир (по слухам) или догнал тиф, а не цивилизованные немецкие самокатчики, прихода которых он так окрылённо ждал в Харькове.
Но это рассказ не об эпохе Москошвея, не о том, как топорщились пиджаки у поэтов и зипуны у колхозников, это рассказ о любви. Написанный в стиле Лего. Я беру чужие кубики, косточки, шашечки, элементы Лего. Ваши, чужие, чьи-то. И собираю из них свою игрушку. Которую назовём Легрушка. Я ведь знаю, что в науке можно прийти к интересных выводам, анализируя материалы других авторов, пришивая им хвосты аналитики. здравого смысла - но и львиные гривы собственных размышлений и откровений.
Итак, здсь будут стихи, песни, истории и любовь. Любовь, она всегда есть - если с отрицательным знаком, с минусом, то зовут её ненависть, если любовь помножена на ноль, то это равнодушие. Но есть она всегда!.
Так и в этой истории. Я буду говорить про любовь. Хотя хочу сказать лишь про аметисты.
Для начала предоставим слово Андрею Симонову с сайта "Новый Ржев" (да, есть такое!). Детали - тут.
Мы узнаем, что Заболоцкий был чужд любовной лирике.
Так!
Откуда взялся Заболоцкий? Ну просто я пишу про Заболоцкого. Иосиф Бродский, кстати, включил его в скромное - пальцев руки хватит - собрание русских поэтических архангелов прошлого уже для нас сейчас века. Мне стало интересно: какое солнце ослепило Заболоцкого, чтобы он, пройдя лагеря, засахарившись в быту и остекленев в суете, вдруг Этной изрёк из себя стихотворения; лирику изверг?
Цитируем (цитаты пойдут курсивом):
Заболоцкий до 1957 года, когда создал цикл «Последняя любовь», вообще был чужд интимной лирике. Про любовь к женщине он не писал ни в молодости, ни в более зрелые годы. И вдруг — дивный лирический цикл на излете жизни. Включающий в себя в том числе «Облетают последние маки...», Обрываются речи влюбленных,/ Улетает последний скворец…» (Узнали? Это песни из кинофильма «Служебный роман»). Что же произошло? Чтобы ответить на вопрос, придется заглянуть в личную жизнь поэта...
В Питере Заболоцкий был участником группы ОБЭРИУ вместе с Д. Хармсом и другими поэтами-экспериментаторами. Отношение к женщинам у обэриутов сложилось чисто потребительским. Заболоцкий был в числе тех, кто «ругал женщин яростно» (по воспоминаниям Е. Шварца). Ему принадлежит утверждение «Курица — не птица, баба — не поэт». В частности, они терпеть не могли друг друга с Ахматовой. Очевидно, сложившееся в юности пренебрежительное отношение к противоположному полу Заболоцкий пронес почти через всю жизнь. Поэтому любовной лирики не создавал.
Тем не менее брак Николая Алексеевича получился прочным и удачным (опять-таки за исключением последних двух лет жизни). В 1930 году он, к удивлению друзей, женился на выпускнице того же герценского педагогического института Екатерине Клыковой — пятью годами его моложе. Она была стройна, застенчива, темноглаза, немногословна. Не красавица, но прекрасная жена, мать, хозяйка. В ней угадывалась восточная примесь. В том числе в поведении с мужем — ровным и робким.
Лагерь не делает людей лиричнее. Заболоцкий вышел на свободу в 1946 году. Жил, писал. А потом - проглотил автобус. И - чуть не подавился своим ребром :(.
Цитируем помаленьку. Подчеркивание - моё!
Совершенно точно, что ранний и поздний Заболоцкий — как два разных поэта. В творческом отношении послелагерные годы были лучшими в его жизни. Он создает стихи, дивные по своей прелести. Рядом — супруга, преданная, как собака. Правда, здоровье подточено ГУЛАГом — в 1955-м году у него случился первый инфаркт. А затем происходит то, чего Николай Алексеевич никак не ожидал — от него уходит жена.
Так. Приехали. Поэт доигрался...
В 1956 году, в возрасте 48 лет, она уходит к Василию Гроссману — писателю, известному сердцееду. «Если бы она проглотила автобус, — пишет сын Корнея Чуковского Николай, — Заболоцкий удивился бы меньше!»
Ну "Жизни и судьбе" это с какого пятерика понадобилось?.. Нет, сердце чужое - потёмки. Непонятно сие...
Теперь на минутку перенесемся к другому сколу воспоминаний, другого человека. Нет, не к Олейникову, невольно подарившему название этому странному посту. А к молодой девушке по имени Натали (правда, уже с ребёнком, но всё равно - девушке). В ней облик Заболоцкого уже давно свил своё гнездо. Не лирическое, но всё же гнездо. Вот Что писала Наталья Роскина о своём почти прикосновении к тени стихов поэта:
Всю молодость я бормотала себе и дочери «Знаки Зодиака». «Меркнут знаки Зодиака над просторами полей… Спит животное Собака, дремлет птица Воробей…» Автор этих стихов был для меня фигурой нереальной. Я никогда ничего не слышала о нем лично. Он казался сгинувшим в небытие, — так же как и Олейников. «Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют… Ветер воет на рассвете, волки зайчика грызут». Что-то знала я и об Хармсе, Введенском. Целая поэтическая струя в новой литературе, стихи, полные ума, таланта и мрачного блестящего юмора — все оказалось подрезано. То ли есть, то ли нет. Есть, да не прочесть. И вдруг оказывается — Заболоцкий живой, реально живущий на Беговой улице, знакомый с какими-то моими знакомыми.
После смерти Сталина стихи Заболоцкого стали появляться в печати. Другие стихи, совсем другие, но тоже прекрасные. Однажды весной 1956 года мне позвонил мой друг Иван Игнатьевич Халтурин: «Немедленно приезжайте, ко мне едет Заболоцкий и будет читать стихи». Но приехать я никак не могла, так как у меня у самой сидели гости. «Какое свинство, — долго пилила я Халтурина, — приглашать в последнюю минуту. Так порядочные люди не делают. Извольте теперь это поправить и повторить». — «Вы мне осточертели, — сказал наконец Халтурин. — Вот вам телефон Заболоцкого, звоните ему сами. Правда, позвоните, он, ей-богу, будет очень рад. Поэты ведь любят, когда их просят почитать».
Я колебалась недолго, позвонила, стала объяснять, что вот, мол, как мне обидно, что меня не было, и нельзя ли как-нибудь... Заболоцкий отвечал мне вежливо, но без приветливости, что он плохо себя чувствует, недавно перенес инфаркт. Я попрощалась, чувствуя себя уязвленной. Заболоцкий сказал: «Впрочем, оставьте мне ваш телефон. Когда я буду чувствовать себя лучше, я вам позвоню». Я назвала номер, уверенная, что он его не записывает. У меня появился новый повод бранить Халтурина, что он поставил меня в дурацкое положение. Вскоре я все это забыла. Жизнь я вела в ту пору трудную. Утром уходила на работу, а дочка моя восьмилетняя без меня возвращалась из школы, соседка по нашей коммуналке давала ей поесть. Вечером я возвращалась и не знала, за что хвататься: готовить обед на завтра, стирать, убирать. С ее отцом я уже несколько лет, как разошлась.
И вот как-то, через полгода, звонок по телефону. «Наталья Александровна, с вами говорит Заболоцкий. Разрешите мне к вам приехать». Я захохотала. Я была совершенно уверена, что меня разыгрывает кто-то из друзей, кто знал о моем несостоявшемся с ним знакомстве. Потом он говорил мне, как ему понравился мой голос по телефону и этот смех, как ему показалось — вот существо жизнерадостное, вот его спасение, этот смех.
Странное случилось. Бифуркация. Если вы не знаете, что такое бифуркация, то попытайтесь поставить в первом предложении этого абзаца логическое ударение на первом слове. Или на втором. И посмотрите, будет ли разница. Скорее да, чем нет.
Опять Лего-цитата.
За удивлением последовал ужас. Поэт был сокрушен, беспомощен и жалок. Несчастье прибило его к одинокой, молодой (28 лет), умной женщине Наталье Роскиной. У него хранился телефон какой-то дамы, любившей его стихи. Вот и все, что он о ней знал. Она же с юности читала наизусть чуть ли не все его стихотворения. Он ей позвонил. Потом они стали любовниками — с ее стороны это больше была жалость (по крайней мере, так она объясняла в воспоминаниях).
Любопытно, что Гроссман был для Натальи чем-то вроде приемного отца — опекал ее еще девочкой, когда отец Роскиной, его друг, погиб на фронте.
Все переплелось, но никто не был счастлив. Каждый в этом треугольнике (Заболоцкий, его супруга и Роскина) мучился по-своему. Однако именно из личной трагедии поэта и родился цикл лирических стихов «Последняя любовь» — один из самых щемящих и талантливых в русской поэзии.
Подчеркнутый текст ужасен Сколько циклов несчастья ходит в нём по кругу - стайка пушкинских поддубных котов, охотящихся, под водительством следопыта Финна, на Наину. "Поэт, я не люблю тебя!" вдруг заменяется на "Поэт, я полюблю тебя!" Несчастье прибило его... "как чушка поросёнка" - так прямо и просится. Жалость нелюбви, замешанная на уважении. Или на недоуважении? Лучше этого - лишь горящие занавески. О, сколько ещё нам предстоит прочесть о горящих занавесках, покрывалах, шторах и железных занавесах истории, пылающих голубым пламенем!
И всё покрывается бумерангом Гроссмана, пролетевшим над гнёздами всех персонажей этой психодрамы. Ферма кукушек. Гнёзда кукушек, осиные гнёзда, гнездовья поэтов и зимовья зверей.
Но из этого тоскливого сюрреализма родилась, как Афродита из пены боли, лирика Заболоцкого. Наверное, он вырывал её из сердца. Швыряя пылающие сгустки крови на бумагу, с жаждой неутолимой: "Скорее бы свернулось и засахарилось!"
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!
Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.
Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.
Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.
Что прибавится — не убавится,
Что не сбудется — позабудется...
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
О ком оно? О Клыковой? Или о Роскиной? А, может, обе они, пройдя спицами сердце поэта насквозь, слились в этом стихотворении в нечто новое?
А жизнь стремительно несла- торнадо ли вверх тела их поднимая обнявшиеся, водоворотом-Мальстрёмом вглубь затягивая лианы их пальцев свившихся в последней попытке приблизить поцелуй - и всё вращалось быстрее и быстрее. Приближалась воронка.
И именно в этот вечер мы поссорились. Мы заспорили о преимуществах капитализма и социализма. Николай Алексеевич не пожелал продолжать разговор при девочке и дождался пока она легла спать. Тогда он педантичным движением заложил закладку в книгу, которую демонстративно читал. Повернувшись ко мне, он сказал: «Мы с тобой так расходимся во взглядах, что оставаться вместе не можем. Я ухожу»,
Он стал собирать свои вещи. Их было совсем немного, и он медленно и обстоятельно укладывал в портфель бритвенный прибор, книги и прочее. Я молча следила за ним, ошеломленная. Это была первая серьезная ссоря, и повод ее мне казался вполне уважительным. Потом он не раз упрекал меня, что я его не удерживала. «Это было так жестоко». А я просто думала, что удерживать бесполезно.
Собравшись и одевшись, он некоторое время постоял, держа в руке шляпу, потом сказал: «Прощай». — «Прощай», — ответила я. Но Николай Алексеевич не ушел, а сел за стол и закрыл лицо руками. На глазах у него были слезы. Он стал меня упрекать, что я могу так легко его отпустить, я стала его упрекать, что он так легко угрожает мне уходом, и мы помирились.
Но можно ли было помириться? Разве не главное в близости людей - заветная черта, которую не перейти влюбленности и страсти? В сущности, мы оставались чужими, но оба возлагали надежды на свой отъезд.Перед отъездом Заболоцкий подарил мне прекрасное ожерелье из аметистов. Крупные фиолетовые ягоды были прерваны одной слезкой. Я все время их носила, а больше у меня, собственно, не было ничего, и я предчувствовала, что среди малеевских дам буду, так сказать, «не одета».
Ну, здесь можно был бы и кончить. Потому что я писал всё ради одного слова "аметист". "Крупные фиолетовые ягоды были прерваны одной слезкой"
Потому что, странным образом, это стихотворение - а какое, собственно, это? - Да вот про аметист! Где ты видишь аметист?, оно ввернулось в меня винтом из далёкого прошлого, когда я не писал никакой лирики, да и вообще членораздельно не мг изложить своих мыслей на бумаге (но это я только сейчас понимаю. )))
Вот оно. Скорее даже, она. Дивная, печальная песня, аметистовые ягоды которой раскрыли мне свою терпкую сладость спустя столько лет.
Николай Заболоцкий
Можжевеловый куст
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.
Я почуял сквозь сон лёгкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.
Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!
В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст…
Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!
1957. Н. Заболоцкий
Вот он, мой можжевеловый куст! А рядом -та сосна, о которой я писал, но куда больше напишу, дай Бог, и о её раскалённой солнцем смоле, и о буйстве аромата хвои на вершине полудня, о сладких ягодах осени и о том, что сладка малина и ежевика, но как по разному она сладка!
А Заболоцкий... Любовь его завихрила, напоила - но не мёдом, а горечью сладкого вина (а не пить не мог уже), подняла рукой безумного ветра - и...
Екатерина Васильевна вернулась к мужу в 1958-м. Этим годом датируется еще одно знаменитое стихотворение Н. Заболоцкого «Не позволяй душе лениться». Его писал смертельно больной человек. Пережить радость соединения им было не суждено: поэта постиг второй инфаркт. Спустя полтора месяца, 14 октября 1958 года, он умер.
------------
ОБЭРИУ сожрало их, как чушка - поросят. Или, наоборот, молодые поросята сожрали обэриу, съели и выплюнули сахарные косточки в вазочку для ладенцов, к чаю. В результате из этой молотилки и мясорубки вышли немногие, кто-то скончался от дистрофии в тюрьме, кого-то расстрелял конвоир (по слухам) или догнал тиф, а не цивилизованные немецкие самокатчики, прихода которых он так окрылённо ждал в Харькове.
Но это рассказ не об эпохе Москошвея, не о том, как топорщились пиджаки у поэтов и зипуны у колхозников, это рассказ о любви. Написанный в стиле Лего. Я беру чужие кубики, косточки, шашечки, элементы Лего. Ваши, чужие, чьи-то. И собираю из них свою игрушку. Которую назовём Легрушка. Я ведь знаю, что в науке можно прийти к интересных выводам, анализируя материалы других авторов, пришивая им хвосты аналитики. здравого смысла - но и львиные гривы собственных размышлений и откровений.
Итак, здсь будут стихи, песни, истории и любовь. Любовь, она всегда есть - если с отрицательным знаком, с минусом, то зовут её ненависть, если любовь помножена на ноль, то это равнодушие. Но есть она всегда!.
Так и в этой истории. Я буду говорить про любовь. Хотя хочу сказать лишь про аметисты.
Для начала предоставим слово Андрею Симонову с сайта "Новый Ржев" (да, есть такое!). Детали - тут.
Мы узнаем, что Заболоцкий был чужд любовной лирике.
Так!
Откуда взялся Заболоцкий? Ну просто я пишу про Заболоцкого. Иосиф Бродский, кстати, включил его в скромное - пальцев руки хватит - собрание русских поэтических архангелов прошлого уже для нас сейчас века. Мне стало интересно: какое солнце ослепило Заболоцкого, чтобы он, пройдя лагеря, засахарившись в быту и остекленев в суете, вдруг Этной изрёк из себя стихотворения; лирику изверг?
Цитируем (цитаты пойдут курсивом):
Заболоцкий до 1957 года, когда создал цикл «Последняя любовь», вообще был чужд интимной лирике. Про любовь к женщине он не писал ни в молодости, ни в более зрелые годы. И вдруг — дивный лирический цикл на излете жизни. Включающий в себя в том числе «Облетают последние маки...», Обрываются речи влюбленных,/ Улетает последний скворец…» (Узнали? Это песни из кинофильма «Служебный роман»). Что же произошло? Чтобы ответить на вопрос, придется заглянуть в личную жизнь поэта...
В Питере Заболоцкий был участником группы ОБЭРИУ вместе с Д. Хармсом и другими поэтами-экспериментаторами. Отношение к женщинам у обэриутов сложилось чисто потребительским. Заболоцкий был в числе тех, кто «ругал женщин яростно» (по воспоминаниям Е. Шварца). Ему принадлежит утверждение «Курица — не птица, баба — не поэт». В частности, они терпеть не могли друг друга с Ахматовой. Очевидно, сложившееся в юности пренебрежительное отношение к противоположному полу Заболоцкий пронес почти через всю жизнь. Поэтому любовной лирики не создавал.
Тем не менее брак Николая Алексеевича получился прочным и удачным (опять-таки за исключением последних двух лет жизни). В 1930 году он, к удивлению друзей, женился на выпускнице того же герценского педагогического института Екатерине Клыковой — пятью годами его моложе. Она была стройна, застенчива, темноглаза, немногословна. Не красавица, но прекрасная жена, мать, хозяйка. В ней угадывалась восточная примесь. В том числе в поведении с мужем — ровным и робким.
Лагерь не делает людей лиричнее. Заболоцкий вышел на свободу в 1946 году. Жил, писал. А потом - проглотил автобус. И - чуть не подавился своим ребром :(.
Цитируем помаленьку. Подчеркивание - моё!
Совершенно точно, что ранний и поздний Заболоцкий — как два разных поэта. В творческом отношении послелагерные годы были лучшими в его жизни. Он создает стихи, дивные по своей прелести. Рядом — супруга, преданная, как собака. Правда, здоровье подточено ГУЛАГом — в 1955-м году у него случился первый инфаркт. А затем происходит то, чего Николай Алексеевич никак не ожидал — от него уходит жена.
Так. Приехали. Поэт доигрался...
В 1956 году, в возрасте 48 лет, она уходит к Василию Гроссману — писателю, известному сердцееду. «Если бы она проглотила автобус, — пишет сын Корнея Чуковского Николай, — Заболоцкий удивился бы меньше!»
Ну "Жизни и судьбе" это с какого пятерика понадобилось?.. Нет, сердце чужое - потёмки. Непонятно сие...
Теперь на минутку перенесемся к другому сколу воспоминаний, другого человека. Нет, не к Олейникову, невольно подарившему название этому странному посту. А к молодой девушке по имени Натали (правда, уже с ребёнком, но всё равно - девушке). В ней облик Заболоцкого уже давно свил своё гнездо. Не лирическое, но всё же гнездо. Вот Что писала Наталья Роскина о своём почти прикосновении к тени стихов поэта:
Всю молодость я бормотала себе и дочери «Знаки Зодиака». «Меркнут знаки Зодиака над просторами полей… Спит животное Собака, дремлет птица Воробей…» Автор этих стихов был для меня фигурой нереальной. Я никогда ничего не слышала о нем лично. Он казался сгинувшим в небытие, — так же как и Олейников. «Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют… Ветер воет на рассвете, волки зайчика грызут». Что-то знала я и об Хармсе, Введенском. Целая поэтическая струя в новой литературе, стихи, полные ума, таланта и мрачного блестящего юмора — все оказалось подрезано. То ли есть, то ли нет. Есть, да не прочесть. И вдруг оказывается — Заболоцкий живой, реально живущий на Беговой улице, знакомый с какими-то моими знакомыми.
После смерти Сталина стихи Заболоцкого стали появляться в печати. Другие стихи, совсем другие, но тоже прекрасные. Однажды весной 1956 года мне позвонил мой друг Иван Игнатьевич Халтурин: «Немедленно приезжайте, ко мне едет Заболоцкий и будет читать стихи». Но приехать я никак не могла, так как у меня у самой сидели гости. «Какое свинство, — долго пилила я Халтурина, — приглашать в последнюю минуту. Так порядочные люди не делают. Извольте теперь это поправить и повторить». — «Вы мне осточертели, — сказал наконец Халтурин. — Вот вам телефон Заболоцкого, звоните ему сами. Правда, позвоните, он, ей-богу, будет очень рад. Поэты ведь любят, когда их просят почитать».
Я колебалась недолго, позвонила, стала объяснять, что вот, мол, как мне обидно, что меня не было, и нельзя ли как-нибудь... Заболоцкий отвечал мне вежливо, но без приветливости, что он плохо себя чувствует, недавно перенес инфаркт. Я попрощалась, чувствуя себя уязвленной. Заболоцкий сказал: «Впрочем, оставьте мне ваш телефон. Когда я буду чувствовать себя лучше, я вам позвоню». Я назвала номер, уверенная, что он его не записывает. У меня появился новый повод бранить Халтурина, что он поставил меня в дурацкое положение. Вскоре я все это забыла. Жизнь я вела в ту пору трудную. Утром уходила на работу, а дочка моя восьмилетняя без меня возвращалась из школы, соседка по нашей коммуналке давала ей поесть. Вечером я возвращалась и не знала, за что хвататься: готовить обед на завтра, стирать, убирать. С ее отцом я уже несколько лет, как разошлась.
И вот как-то, через полгода, звонок по телефону. «Наталья Александровна, с вами говорит Заболоцкий. Разрешите мне к вам приехать». Я захохотала. Я была совершенно уверена, что меня разыгрывает кто-то из друзей, кто знал о моем несостоявшемся с ним знакомстве. Потом он говорил мне, как ему понравился мой голос по телефону и этот смех, как ему показалось — вот существо жизнерадостное, вот его спасение, этот смех.
Странное случилось. Бифуркация. Если вы не знаете, что такое бифуркация, то попытайтесь поставить в первом предложении этого абзаца логическое ударение на первом слове. Или на втором. И посмотрите, будет ли разница. Скорее да, чем нет.
Опять Лего-цитата.
За удивлением последовал ужас. Поэт был сокрушен, беспомощен и жалок. Несчастье прибило его к одинокой, молодой (28 лет), умной женщине Наталье Роскиной. У него хранился телефон какой-то дамы, любившей его стихи. Вот и все, что он о ней знал. Она же с юности читала наизусть чуть ли не все его стихотворения. Он ей позвонил. Потом они стали любовниками — с ее стороны это больше была жалость (по крайней мере, так она объясняла в воспоминаниях).
Любопытно, что Гроссман был для Натальи чем-то вроде приемного отца — опекал ее еще девочкой, когда отец Роскиной, его друг, погиб на фронте.
Все переплелось, но никто не был счастлив. Каждый в этом треугольнике (Заболоцкий, его супруга и Роскина) мучился по-своему. Однако именно из личной трагедии поэта и родился цикл лирических стихов «Последняя любовь» — один из самых щемящих и талантливых в русской поэзии.
Подчеркнутый текст ужасен Сколько циклов несчастья ходит в нём по кругу - стайка пушкинских поддубных котов, охотящихся, под водительством следопыта Финна, на Наину. "Поэт, я не люблю тебя!" вдруг заменяется на "Поэт, я полюблю тебя!" Несчастье прибило его... "как чушка поросёнка" - так прямо и просится. Жалость нелюбви, замешанная на уважении. Или на недоуважении? Лучше этого - лишь горящие занавески. О, сколько ещё нам предстоит прочесть о горящих занавесках, покрывалах, шторах и железных занавесах истории, пылающих голубым пламенем!
И всё покрывается бумерангом Гроссмана, пролетевшим над гнёздами всех персонажей этой психодрамы. Ферма кукушек. Гнёзда кукушек, осиные гнёзда, гнездовья поэтов и зимовья зверей.
Но из этого тоскливого сюрреализма родилась, как Афродита из пены боли, лирика Заболоцкого. Наверное, он вырывал её из сердца. Швыряя пылающие сгустки крови на бумагу, с жаждой неутолимой: "Скорее бы свернулось и засахарилось!"
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!
Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.
Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.
Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.
Что прибавится — не убавится,
Что не сбудется — позабудется...
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
О ком оно? О Клыковой? Или о Роскиной? А, может, обе они, пройдя спицами сердце поэта насквозь, слились в этом стихотворении в нечто новое?
А жизнь стремительно несла- торнадо ли вверх тела их поднимая обнявшиеся, водоворотом-Мальстрёмом вглубь затягивая лианы их пальцев свившихся в последней попытке приблизить поцелуй - и всё вращалось быстрее и быстрее. Приближалась воронка.
И именно в этот вечер мы поссорились. Мы заспорили о преимуществах капитализма и социализма. Николай Алексеевич не пожелал продолжать разговор при девочке и дождался пока она легла спать. Тогда он педантичным движением заложил закладку в книгу, которую демонстративно читал. Повернувшись ко мне, он сказал: «Мы с тобой так расходимся во взглядах, что оставаться вместе не можем. Я ухожу»,
Он стал собирать свои вещи. Их было совсем немного, и он медленно и обстоятельно укладывал в портфель бритвенный прибор, книги и прочее. Я молча следила за ним, ошеломленная. Это была первая серьезная ссоря, и повод ее мне казался вполне уважительным. Потом он не раз упрекал меня, что я его не удерживала. «Это было так жестоко». А я просто думала, что удерживать бесполезно.
Собравшись и одевшись, он некоторое время постоял, держа в руке шляпу, потом сказал: «Прощай». — «Прощай», — ответила я. Но Николай Алексеевич не ушел, а сел за стол и закрыл лицо руками. На глазах у него были слезы. Он стал меня упрекать, что я могу так легко его отпустить, я стала его упрекать, что он так легко угрожает мне уходом, и мы помирились.
Но можно ли было помириться? Разве не главное в близости людей - заветная черта, которую не перейти влюбленности и страсти? В сущности, мы оставались чужими, но оба возлагали надежды на свой отъезд.Перед отъездом Заболоцкий подарил мне прекрасное ожерелье из аметистов. Крупные фиолетовые ягоды были прерваны одной слезкой. Я все время их носила, а больше у меня, собственно, не было ничего, и я предчувствовала, что среди малеевских дам буду, так сказать, «не одета».
Ну, здесь можно был бы и кончить. Потому что я писал всё ради одного слова "аметист". "Крупные фиолетовые ягоды были прерваны одной слезкой"
Потому что, странным образом, это стихотворение - а какое, собственно, это? - Да вот про аметист! Где ты видишь аметист?, оно ввернулось в меня винтом из далёкого прошлого, когда я не писал никакой лирики, да и вообще членораздельно не мг изложить своих мыслей на бумаге (но это я только сейчас понимаю. )))
Вот оно. Скорее даже, она. Дивная, печальная песня, аметистовые ягоды которой раскрыли мне свою терпкую сладость спустя столько лет.
Николай Заболоцкий
Можжевеловый куст
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.
Я почуял сквозь сон лёгкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.
Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!
В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст…
Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!
1957. Н. Заболоцкий
Вот он, мой можжевеловый куст! А рядом -та сосна, о которой я писал, но куда больше напишу, дай Бог, и о её раскалённой солнцем смоле, и о буйстве аромата хвои на вершине полудня, о сладких ягодах осени и о том, что сладка малина и ежевика, но как по разному она сладка!
А Заболоцкий... Любовь его завихрила, напоила - но не мёдом, а горечью сладкого вина (а не пить не мог уже), подняла рукой безумного ветра - и...
Екатерина Васильевна вернулась к мужу в 1958-м. Этим годом датируется еще одно знаменитое стихотворение Н. Заболоцкого «Не позволяй душе лениться». Его писал смертельно больной человек. Пережить радость соединения им было не суждено: поэта постиг второй инфаркт. Спустя полтора месяца, 14 октября 1958 года, он умер.