• 

СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ (30)



Продолжение следует. Предыдущее здесь.




Баллада о гибкой пуле

О случившемся в этот день известно и всё, и ничего. В журнале военных действий четко зафиксирован, что генерал Барриос проснулся очень рано, выслушал доклад о начавшемся полчаса назад сражении (все разворачивалось более чем удачно), слегка перекусил, прочитал телеграмму, присланную генералом Лисандро Баррильясом, вторым вице-президентом, с северной границы, - дескать, мексиканцы дважды атаковали превосходящими силами, дважды отбиты, но к ним подходят подкрепления, а нас всего 1500 и боеприпасов не так много, как хотелось бы.

Некоторое время подумал, продиктовал ответ: "Исполняй свой долг, и все получится, а если припасов не хватает, забери их у врага", а затем, взяв с собой нескольких штабистов, отправился инспектировать войска на поле боя и лично поставить задачи, особо распорядившись, чтобы преданный ему лично батальон «Халапа» во главе с полковником Хироном, когда взлетит желтая ракета и протрубят трубы, шел в атаку.

Далее, согласно официальной версии гватемальских либералов в изложении историка Федерико Эрнандеса де Леона, «с позиций “Халапа” доложили, что батальон отказывается идти в бой и что полковник Хирон просит разрешить расстрелы на месте. Весьма удивленный, Барриос отправился на позиции, чтобы разобраться лично. Там ему сообщили, что солдаты рвутся в дело, - но не хотят подчиняться полковнику из-за его жестокости с подчиненными, поэтому Барриос решил возглавить их лично.

Затем, войдя в Чалчуапу и очистив от врага три квартала, войска получили разрешение полчаса отдохнуть. Офицеры спешились, только президент, оставаясь в седле, наблюдал в подзорную трубу за успешным продвижением войск на юге, и вдруг получил пулю, пробившую правую ключицу и разорвавшую сердце. Рядом с отцом, сраженный второй пулей, пал его сын и адъютант, полковник Венансио. Увидев это, кто-то из штабных крикнул «Начальник погиб!», и через несколько минут, когда новость разнеслась, гватемальцы начали повсеместно отступать
».

Есть и другая версия, неофициальная, почти такая же, но с важными нюансами, предложенная генералом Хосе Рейна Барриосом, племянником дона Хусто: «Главнокомандующий, приняв решение лично руководить атакой на площадь Каса-Бланка, возглавил батальон “Халапа”, приказав полковнику Хирону остаться в ставке. К сожалению, солдаты этого батальона, который он любил и которому доверял, в тот день проявили себя самым гнусным, трусливым и подлым образом...

По моему глубокому убеждению, их так или иначе подговорили жалкие изменники, неблагодарные люди без сердца и без совести, которые долго лизали руку своего благодетеля и эксплуатировали его доброе сердце и кошелек. Как обычно, генерал вскочил в седло, чтобы усовестить их, - и сразу же, около 9 часов утра, был смертельно ранен вражеской пулей
».

Казалось бы, исчерпывающе, только мелочи настораживают, например, с чего вдруг проявил непослушание самый преданный президенту батальон? Почему возникло мнение о «гнусности» и что это за «неблагодарные, без сердца и без совести? Что вообще произошло?

Точного ответа нет и не будет. В показаниях выводах расходятся не только историки, но и очевидцы. Одни уверяют, что дона Хусто сразил один из сальвадорских стрелков, то ли с баррикады, то ли из окна еще не зачищенного здания, то ли из руин, оставшихся после ночного артобстрела.

По мнению других, командующий, случайно оказавшись в зоне перекрестного огня, погиб от шальной пули, прилетевшей с гватемальских позиций. Есть даже такая версия, что осажденные предложили дону Хустро встретиться для обсуждения условий капитуляции Чальчуапы, и на встрече его вероломно убили, а слух про гибель в бою запустили пиара ради.Были, однако, и другие разговоры. Например британский консул в Гватемале, «офицера из свиты, которому я, много лет его зная, доверяю абсолютно», докладывал в Форин-офис:

«Он прямо сказал мне: “Я называю эту пулю мистической. Иначе не объяснишь. Бруствер окопа защищал генерала от фронтального огня, и с тыла тоже не стреляли, потому что, как сказал доктор, изучавший тело, пуля вошла под легким углом, означавшим, что стрелявший находился где-то в стороне, и притом несколько сверху. Такая же пуля, под таким же углом, в ту же минуту поразила и полковника Венансио, очень похожего на отца, имевшего такой же, как у отца, плюмаж на кепи (…)

Их легко было спутать, не поэтому ли стреляли дважды? Ни у кого из нас нет никаких сомнений, что, кто бы ни нажал курок, выстрелы организованы одним из многих его личных врагов, жаждавших свести старые счеты... Предполагают, что стреляли с дерева, из рощи справа, причем коварный убийца был вооружен очень хорошей винтовкой, возможно, системы «Кольт», которой нет на вооружении гватемальской армии
».

Такой вот разброс мнений, а точного ответа уже никогда не будет, хотя совершенно точно известно: у Хусто Руфино Барриоса, действительно, было много недоброжелателей, и не только за рубежом, и не только в диссидентской среде, но даже в ближнем кругу. Об этом, однако, заговорили позже, а пока что, как только стало понятно, что дона Хусто уже не вернешь, оказалось, что никто, - ни один человек, - не знает, что делать дальше.

Все, разумеется, знали: президента, как всегда, имел тщательно продуманные планы, однако он не делился своими планами ни с кем, и никто не знал, кому подчиняться, и никто не понимал, ради чего теперь идти на Сан-Сальвадор, и никто, - поскольку человека, всегда все решавшего за всех, не было, - ответственность за принятия решений никто на себя не взял. Просто по умолчанию согласились, что есть вице-президент, который теперь президент, вот пусть он и решает.

Все прочие вопросы, чисто военные, проблемой не было. О беде телеграфировали в Сьюдад-Гватемала, дали знать и на северную границу, второму вице-президенту, старший по званию генерал принял командование, племянник погибшего взял на себя заботу о теле, войскам отдали приказ отступать, - и еще пару часов назад победоносная армия, ошеломленная, но в полном порядке, изредка отгоняя огнем осторожно ползущие по ее следам сальвадорские части, двинулась восвояси.

Восвоясях же, - то есть, в столице, - по получении никем неожиданной сенсационной новости после пары часов шока началось все, что, как правило, случается в такой ситуации и при такой системе власти. Естественного преемника, законного «вице» (его имя не поминаю, ибо фигура чисто формальная), после суток пребывания на посту временного главы государства сместил некто Баррундия, либерал в третьем поколении, внук одного из «отцов независимости» и сын ближайшего соратника Морасана.

Формально военный министр, но фактически, поскольку МО курировал сам дон Хусто, начальник тайной полиции, дружно ненавидимый всей страной снизу доверху, поскольку в его ведомстве числилась та самая «лучшая в Америке» тюрьма, похожая на круги ада, и отряды sicarios (соглядатаев и ликвидаторов), он быстро запугал растерянного от нежданной власти главу государства, и его уже было признали, однако вмешалась армия.

Генерал Баррильяс, командующий Северным корпусом и «второй вице», примчавшись в столицу с одним эскадроном, в течение часа пресек беспорядки, разогнав сунувшиеся было под палаши «гестаповцев», и неудачливому путчисту с огромным трудом удалось ускользнуть, скрывшись в Мексике. Что, впрочем, «ближнему кругу» оказалось на руку.

А потом все посыпалось. Так быстро и страшно, что поначалу трудно и осмыслить. Такое бывает: конструкция стоит прочно, все пригнано тютелька в тютельку, даже сомнений нет, что на века, - а стоит выдернуть стержень, и перед тобой куча бессмысленного хлама. Что и случилось в Гватемале. Сперва жизнь как бы застыла, никто из «политических людей» явно не осознавал масштаб случившегося, но прошло всего несколько дней, - и рвануло.



Без царя в голове

Уже 12 апреля Ассамблея в том же составе, так же единогласно, как чуть больше месяца назад голосовала «за», аннулировала декрет от 28 февраля, и судя по протоколам заседания, даже не потому, что передумала: просто никто, как выяснилось, не знал толком, зачем вообще Центральной Америке объединяться, если Гватемале и так в полном шоколаде.

Вторым пунктом повестки дня, также одностайно, в едином порыве постановили освободить всех политических заключенных, включая и соучастников нескольких покушений на покойного президента, но за исключением «воинствующих мракобесов и неисправимых реакционеров», то есть, упрямых священников и не раскаявшихся консерваторов.

По умолчанию, без обсуждений, признали, - и по сей день в Гватемале это аксиома, - что дон Хусто был самым человечным человеком, маяком и эталоном, а виноватым во всех эксцессах «великой эпохи»  объявили «беглого негодяя и вора Баррундию», сделав его ответчиком за всё; как сформулировал видный депутат Хоакин Менендес, - «Абсолютный политический импотент, лицемерный честолюбец и палач, ответственный за все преступления эпохи генерала Барриоса, казнокрад и растлитель невинных дев, не имеющий права претендовать на хотя бы малейшую часть заслуг великого реформатора, которого обманывал, обвиняя и репрессируя невинных граждан».

Знаете, поневоле складывается впечатление, что абсолютно большинство голосовавших втихую ждали, чтобы дон Хусто с его «пост-морасанизмом» куда-то делся. Не оставляет даже мысль, хотя доказательств никаких, что кое-кто из присутствовавших в зале, попади он в хорошие руки, мог бы пролить сколько-то света на «тайну 2 апреля». Но даже если я не прав, факт: все на какое-то время замерло, а потом медленно поползло по швам, везде и сразу.

Никто ничего не отменял, все происходило как бы само собой, хотя президент Лисандро Баррильяс, простой парень, по профессии плотник и сын плотника, возвышенный доном Хусто за храбрость, но в политике ноль, изо всех сил пытался делать то, что, по его мнению, сделал бы покойный шеф.

Он решил вопрос с Сальвадором, дав генералу Менендесу оружие с боеприпасами, и генерал Менендес, без особого труда прогнав «предателя» Сальдивара, стал, как и предполагал Барриос, президентом соседней страны, однако вопрос об объединении больше не вставал, да и сеньора Менендеса вскоре убрал с поста вовсе уж бабуин в погонах, мечтавший только о кормушке.

Он, восстанавливая порядок, естественный при Барриосе, пытался остановить внезапно полезших, как бабочки на свет, диссидентов сажал в ту же тюрьму, откуда выпустил, жестоко давил мятежи в провинции, расстреливал самых оголтелых, а менее виновных изгонял, в результате чего казненных и эмигрантов оказалось куда больше, чем во времена Барриоса, и в сорок раз больше, чем при Каррере, - но бунты все равно не прекращались.

Он, наконец, пытаясь как-то укрепить вертикаль, попробовал по примеру Барриоса побыть диктатором, изменил Конституцию по своему вкусу и на два года притормозил конституционные гарантии, - но тщетно. К тому же, все вокруг внезапно начали воровать, на глазах теряя берега. И это ничуть не преувеличение: даже  друг детства, которому дон Лисандро полностью доверял, отличился, продав мексиканцам через посредника-янки крупповские пушки, оформив актом, что они утонули в океане при транспортировке, и хотя президент его, естественно, расстрелял, это ни в малейшей степени никого не испугало.

Не помогли ни смена чиновников раз в месяц, ни попытка заменить своих воров «советниками» из США (типа, уж эти-то воровать не станут), и в конце концов, каденция президента Баррильяса, по словами самых симпатизирующих ему биографов, «стала временем полной катастрофы, разрушившей всю экономику страны. Показатели, достигнутые при Барриосе, упали в 30 раз, и последствия обрушения стали необратимы».

В итоге, не выдержав, дон Лисандро, хотя быть главным ему очень нравилось, плюнул и ушел на семейную ферму, к грядкам и верстаку, раздав всю землю, полученную в награду за боевые и административные заслуги, простым людям своего департамента, напоследок устроив так, что преемником его стал Хосе Рейна Барриос, племянник дона Хусто и храбрый офицер, обещавший все исправить, однако при нем стало еще хуже, а дальше к власти прорвалось нечто такое, о чем и писать стыдно.

Впрочем, об этом немного погодя, а сейчас, раз уж заведено у нас, дорогие друзья, прощаясь с персонажем, давать оценку ему и его деяниям, давайте задумаемся, кем же был для Центральной Америки в целом и Гватемалы в частности этот человек, взметнувший регион на дыбы, как не удавалось ни Морасану, ни Рафаэлю Каррере, впрочем, ни к чему подобному не стремившемуся. Итак…

Хотя нет. Чем мудрствовать лукаво, лучше предоставить слово тому, кто, в отличие от нас, имел полное право судить дона Хусто, - Исидоро Серне, племяннику маршала Серны, военному и поэту, отсидевшему при Барриосе четыре года в одиночке и потерявшему здоровье, во-первых, просто за то, что Серна, а во-вторых, потому что никто из победителей-либералов не верил, что его дядя не оставил сокровищ.

Так вот, этот самый дон Исидоро написал в тюрьме стихотворное обращение к Барриосу. В стиле классицизма, длинное и выспренное, как тогда полагалось, а потому полностью его приводить не стану, ограничившись смысловой выжимкой:

«Я молод, я силен, я невинен, и я никогда не склонюсь перед тобой, не стану выпрашивать “подаренную” свободу. Моя свобода принадлежит только мне, где бы я ни был. Пусть склоняются бесчестные, а мне честь дороже жизни. Поэтому я здесь, но я переживу тебя, презренный человек, я приду на твою могилу, чтобы сказать тебе: “Будь ты проклят!”»

Сурово, правда? И вот такой вот стишок, выйдя из тюрьмы с чахоткой («вся Гватемала» все-таки отмолила), автор, категорически отказавшийся эмигрировать, процитировав Дантона, - «Отечество не унести на подошвах сапог!», - читал везде, где мог, не слушая добрых советчиков, рекомендовавших не делать глупостей. В тюрьму, правда, второй ходкой не пошел (дон Хусто знал, что поэт ни к каким заговорам не причастен, хвор, и значит, не опасен, а что «гавкает», так собака лает, ветер носит), но жизнь парня в годы его правления была, мягко говоря, нерадостной.

А потом Хусто Руфино Барриос погиб, и дон Исидоро Серна, очищенный от подозрений, реабилитированный и приглашенный в политику (от приглашения он, правда, отказался) написал второе обращение к уже мертвому недругу, - «Мысли у надгробия Барриоса», - передав текст для публикации в одну из газет, которых мгновенно появилось великое множество:

«Я стою над твоей могилой, и не нахожу слов. Ты стал добычей смерти, твоя ярость - пепел, твое время прошло, теперь тебя судит История. Но я, жертва твоей тирании, все еще тая в сердце желание проклясть тебя, вспоминаю, что ты, совершивший так много зла, все-таки хотел возвеличить мою Родину, и во имя Родины я тебя прощаю!». Согласитесь, что-то добавлять излишне.

И вот на этом история скованных одной цепью завершается. Цепь распалась, звенышки раскатились, о том, что их стоило бы собрать и сплести по-новой, изредка вспоминали, но к случаю, ради красивого словца, а если кто и пытался, так ненадолго и опять же на словах. Никто не хотел ни действовать, ни даже думать. Время закуклилось, застыло: сегодня, как вчера, завтра, как сегодня, - ничего нового, серость, тусклость, вязкость,  духота.

И случилось то, чего так боялись и романтик-либерал Франсиско Морасан, и традиционалист Рафаэль Каррера, и либерал-прагматик Херардо Барриос, и либерал-позитивист дон Хусто: когда сказал брат брату – это мое, а то твое, и маленькие люди расползлись по маленьким незалежным норкам, уже не в силах ни укусить, ни даже огрызнуться, из стянувшийся на запах тухлятины мглы пришел монстр.

Его так и называли: “El Monstruo Verde” (Зеленое Чудовище), причем именно  el, ибо оно было единственным, а не un, одним из многих, или (как «бера» - «медоедом», чтобы не накликать) - “Mamita Yunai” (Мамочка Юнай), а еще, хотя реже, "El Pulpo" (Спрут), - и этот монстр, вне Перешейка известный как невинная United Fruit Company, балующая хороших деток вкусными фруктами, начал пожирать страну за страной, перемалывая их в (ирония О. Генри беспощадна, но точна) «банановые республики».



Пир активной протоплазмы

Не стану углубляться в историю. Оставим в покое Лоренсо Бейкера, случайно обнаружившего, что бананы могут приносить 500% прибыли и давшего старт. И дух Майнора Кента, оставившего ради бананов такую золотую жилу, как железные дороги, и не прогадавшем, тревожить не станем, и память Самуэля Семаррея, их общего врага, а потом компаньона – тоже. Главное, они, начав порознь, объединились, и…

Всего за четверть века «Юнай» стала всем. Крупнейшим собственником земли, - не только бананы, но и какао, и ананасы, и пальмовое масло (везде, кроме Сальвадора, где Царь-Кофе дал отпор), - крупнейшим скотоводом, эксклюзивным владельцем железных дорог, радио, телеграфа, «Белого флота» (70% пеервозок), ведущего работодателем всего Перешейка, - и вся эта махина, все сотни тысяч служащих, рабочих и охранников ЧОП, подчинялась только офису в доме № 80 на Федерал-стрит в Бостоне. «Туземцы», пусть и в мундирах с позументами, отошли на вторые-третьи роли.

Система подкупов, отточенная до блеска, вошла в повседневность, как рутина, которой не интересовались даже самые дерзкие репортеры, - не потому что страшно, а потому что никаких сенсаций. Начавшись с малого, - рауты, приемы в посольстве, круизы, поездки в США, негласная доля в доходах, - вскоре продажность перестала быть стыдной, ею даже бравировали.

Конечно, публично заявлять: «100000 долларов? Невероятно! Я потомок конкистадоров, и предложение продать Отечество меньше, чем за 120 тысяч, оскорбляет память моих предков!», позволял себе только такой экзот, как д-р Эстрада Кабрера, милостью США многолетний диктатор Гватемалы, досиживавший последнюю каденцию в дурдоме (о нем будет отдельный разговор), но втихую брали все, включая американских дипломатов, лоббировавших интересы «Юнай», естественно, с солидными откатами в Госдеп,  который обеспечивал «партнерам» политическую, а при необходимости и военную крышу.

Бывало, правда, и так, что «барашки в бумажке» не работали. Не потому, что попадался неподкупный политик, - такие исчезли, как вид, а рудименты вылетали из обойм, - просто порой конкуренты предлагали больше, а присылать канонерки, вмешиваясь в споры хозяйствующих американских фирм, считалось нецелесообразным. В таких случаях, от ласки переходили к таске…

«Устроить центральноамериканскую революцию, - разъясняла 3 апреля 1899 года нью-йоркская “Sun”, - дело нехитрое, достаточно обратиться в любую из контор, занятых в этой отрасли… Какой-нибудь Рейес, Сото, Васкес и прочие бермудесы, желая стать президентом или вернуть свой пост, приезжает в Нью-Йорк, останавливается в “Los Presidentes”, - этой мекке для честолюбивых изгнанников, - объявляет, что готов вложить 100 или 200 тыс. или любую сумму, в которую оценивает президентское кресло, если не желает вкладывать свои, находит заинтересованного кредитора, встречается со специалистом, который берется устроить все дела, и подписывает контракт...

Этот промысел очень прибылен, компании, занимающиеся такими делами, клиентов не подводят… хотя наша редакция рекомендует фирму «Добрые самаритяне», зарекомендовавшую себя похвальной порядочностью и высоким профессионализмом… Также обращаем внимание на то, что оружие разумнее закупать не в Нью- Йорке, а в Нью-Орлеане, где его много и оно дешевле… Этим оружием сделана уже дюжина революций, ибо, как только клиент получает власть, оружие ему больше не нужно, и он продает его новоорлеанским дельцам, которые складывают его в ожидании нового дела
».

Как видим, ничего личного, только бизнес, и технологии этого бизнеса отшлифовали до бриллиантового блеска. Скажем, м-р Семаррей во времена, когда он еще возглавлял «Койямель», конкурируя с «Юнай», положил глаз на Гондурас, самую нищую страну Перешейка, где царил вечный бардак (недаром же её вывел О. Генри в «Королях и капусте» под именем Анчурии), и этот вечный бардак при умелом подходе гарантировал широкие перспективы.

Что ж, агенты разыскали экс-президента Мануэля Бонилью, бомжевавшего в Белизе и готового пойти на любую сделку, лишь бы вернуться к власти, а тот согласился на всё. На ВСЁ. После чего появилась яхта, много оружия, и на этой яхте, с этим оружием полсотни родственников Бонильи, его министров и его генералов, в конце 1910 выйдя из Нью-Орлеана, 10 января 1911 захватили гондурасский порт Трухильо, - а на рейде (м-р Семаррей заинтересовал нужных людей в Вашингтоне) возник американский крейсер «Такома», командир которого объявил зону вокруг Трухильо нейтральной, предупредив возможные акции со стороны правительства.

Далее появился консул США с указанием Госдепа «во избежание кровопролития организовать переговоры между воюющими сторонами», и выступить в роли арбитра, пригрозив правительству Гондураса «гуманитарной интервенцией, если оно проявит агрессивные намерения». Оно, естественно, не посмело, и в результате переговоров на борту «Такомы» стороны приняли предложение консула: каждая из сторон предложит по три кандидатуры на пост временного президента, а право выбора будет предоставлено США.

Нечего и говорить, что выбор США пал на кандидатуру сеньора Мануэля Бонильи, который осенью 1911, победив на «честных и открытых выборах», стал законным главой государства, «и как только мятежники пришли к власти, - констатирует Марио Ривас, - они предоставили спонсорам самые обременительные для страны концессии на неслыханно выгодных условиях».

Проще говоря, для м-ра Семаррея пришла золотая пора: все побережье Гондураса превратилось в его личную усадьбу, куда представителям гондурасских властей соваться не разрешалось, и сам он, поселившись в Гондурасе, стал де-факто президентом, ибо сеньор Бонилья его боялся.

Такие сценарии повторялись из раза в раз, и все это было так откровенно грязно, что смущало даже получателей выгоды, вплоть до акул. Даже сам Самуэль Семаррей под конец жизни признавался: «Я чувствую себя виновным за некоторые вещи, которые мы творили... нашей единственной заботой было получение дивидендов, и мы пожимали руки людям, которых нельзя пускать на порог приличного дома. Наверное, так вести дела нельзя… Возможно, мы никогда не добьемся того, чтобы нас полюбил тамошний народ...».

Кстати, о народе. Надеюсь, никто не станет спорить с тем, что бытие определяет сознание? Впрочем, если кто-то возразит, от этого ничего не изменится. Определяет. В связи с чем, статус гражданина Гондураса в самостийном Гондурасе упал ниже статуса индуса в Британской Индии, а статус американца, кем бы в США он ни был, взлетел куда выше статуса «белых сахибов».

«Они, с гондурасским паспортом или без такового, - докладывал в 1895-м начальству Монтегю Лемус, консул Англии, - в предпринимательской сфере пользуются более широкими правами, нежели уроженцы страны. При желании, и такие случаи были, бизнесмен-американец может выгнать из бизнеса компаньона-гондурасца, и гондурасский суд примет его сторону, а если суд по какой-то причине станет судить по закону, они обращаются за помощью к правительству США через консула, и вопрос все равно решается в их пользу».

Примерно о том же сообщал руководству мексиканский консул Эрасто Гарнбай из порта Кортес: «Американцы повсюду. Они взяли под свой контроль бухту, обыскивают каждое судно, взимают пошлины, не приглашая здешних таможенников… Недавно закрыли участок полиции, объяснив, что Гондурас все равно колонизируют, потому что это единственное средство спасти страну… Многие жители согласны, в местном начальном училище для простонародья классы пусты, все стараются выучить английский язык, и те, кому это в какой-то степени удалось, смотрят на остальных свысока».

Вот так и жили. На мой взгляд, оживи на миг Уильям Уокер, он был бы рад. Пусть и десятилетия спустя, в ином антураже, на сей раз «флибустьерство», в будущее которого он верил, победило, а что «косвенные» методы оказались куда эффективнее более привычных ему прямых военных акций, - ну и что? В конце концов,  ведь вся история человечества писалась методом проб и ошибок. Тем паче, что если уж совсем на принцип шло, Штаты, не комплексуя, начинали «банановые войны» с совсем не банановыми трупами. И да, конечно, Гондурас - крайний случай, но примерно то же творилось везде.

Низы копались в земле, перестав интересоваться событиями «наверху» и надеясь только на себя и соседей (кстати, по мнению многих исследователей, именно отсюда растут уши жутких центральноамериканских банд, и обычных, и с политическим оттенком, полтора века тому возникших, как ячейки взаимопомощи).

«Верхи» у власти увлеченно играли в как бы политику, тревожась только об откатах, зависевших от американцев, «верхи», от власти отстраненные, бегали по конторам нью-йоркских ЧВК, убеждая американцев «сделать правильные ставки», американцы же...

А что американцы? Они шлифовали методики, все искуснее формируя «элитные кланы», ссоря их, науськивая «лидеров» друг на дружку, создавая политический хаос, меняя фигурки, облеченные правом подписи, и кто там либерал, а кто консерватор уже мало кого волновало.

Нельзя сказать, что никто не понимал, что происходит. Понимали. Говорят, что сеньор Рафаэль Монтуфар, глава МИД Гватемалы, где по инерции кто-то еще желал странного, 15 сентября 1898, выступая с речью по случаю 77-й годовщины Независимости, признал: «Ни одна из республик так и не добилась реального освобождения. Пролив море крови в непонятных войнах, мы не создали подлинной независимости. Как ни грустно говорить об этом, мы все еще колонии», - и заплакал. Охотно верю, ибо сам в его положении плакал бы. Но слезам не верит не только Москва.

Вот тут, наверное, и тпру. На веквперед - мелкие люди, мелкие страсти, мелкие интриги, мелкие стычки и войнушки, мелкие убийства из-за угла, мелкие, практически неразличимые  партийки «под лидеров», тоже меленьких, и вообще, все мелкое, даже крохи с хозяйского стола, - только амбиции по-прежнему вселенского масштаба, но оттого, если смотреть извне, гомерически смешные и вселенски скучные.

Вот на этом я изначально планировал завершить повествование о скованных одной цепью, и завершил бы,- вот только среди невосстановимо рассыпавшихся звеньев было еще одно, когда-то ярко блеснувшее, потом откатившееся в тень, -  в судьбе этого запоздало выкатившего звенышка, как в капле росы, отразились все дальнейшие судьбы осколков Перешейка, и отразились по-крупному, всерьез

А значит, любезный мой читатель, впереди у нас еще несколько глав, где, безусловно, будут и визиты в Гватемалу, и экскурсии в Сальвадор, но нашей, скажем так, базой станет Никарагуа, эпицентр финала нашей трагедии. Кто-то скажет: маленькая трагедия - ну и что? Трагедия ведь, она, если не фарс, от масштабов не зависит. Это  и Пушкин подтвердит…

Продолжение следует.

Другие популярные посты

 • 

"На полотне у реки Исакогорка (588-я верста) несколько паровозов с землекопалками за ночь засосало в болото вместе с построенной дамбой. ...

1 комментарий Источник

9

 • 

У соседки по подъезду внук родился.Дочь родила в 18 лет.А бабушке - чуть за сорок.Энергичная, красивая, кокетливая.И вдруг - "бабушка".Пр...

Нет комментариев Источник

 • 

Думал меня уже ни чем не удивить, но вчера у друзей на квартире, в старой четырёхэтажке, демонтировал древний электросчётчик (прекрасный ...

1 комментарий Источник