• 

Дмитрий Быков // "Столица", №32(194), август 1994 года

Staatsbibliothek zu Berlin | Preußischer Kulturbesitz

город

Парк культуры

Ностальгическое путешествие.

Юрию Олеше приписывается острота, исходящая, по другим сведениям, от самого автора «Песни о соколе»: у нас все теперь имени Максима Горького — самолет «Максим Горький», пароход «Максим Горький», Парк культуры имени Горького и сама жизнь — максимально горькая.

Самолет «Максим Горький» разбился, родина классика давно переименована обратно в Нижний Новгород, жизнь стала не слаще, но как-то кислее — от прежней Москвы и прежней жизни остался один Парк культуры и отдыха имени Горького. Почему он получил такое название плюс к своей неудобной аббревиатуре ЦПКиО — не ясно: то ли Максим Горький, человек большой культуры, не чуждался также отдыха, то ли сам по себе здоровый и спортивный стиль этого парка как-то ассоциировался с социалистическим реализмом — как бы то ни было, самый крупный парк Москвы, впадающий в Нескучный сад, по-прежнему гордо носит все свои имена. Тем самым он напоминает о том, что жизнь у нас хоть и не мед, зато не скучная.

ЦПКиО — срез Москвы, ее годовые кольца. Все эпохи оставили здесь свои полуистершиеся следы, и поход в глубь парка — поход в глубь времени. К моменту своего создания в 1928 году этот парк был почти окраиной — за ним начинались прелестные в своей дикости Ленинские горы, и по еще чистой Москве-реке летели разноцветные лодки. Тут было много ветра, воздуха, простора. Ажурный Крымский мост поныне как-то дышит здоровьем, силой и молодостью: глянешь на него с Фрунзенской — и сердце отзывается предвкушением счастья. Возможно, это происходит потому, что для трех поколений пробег по Крымскому был связан с ожиданием входа в детский рай: тут были аттракционы, петушки на палочке, пруды, фонтаны и колесо обозрения, видное километров за десять. Летняя Москва без Парка Горького немыслима. Для всех парочек среднего достатка он служил и служит универсальным развлечением — местом, где можно поесть шашлыков, посмотреть кино под открытым небом, раскачать кабинку большого колеса при восторженном визге спутницы и до одурения целоваться в аллее, пользуясь ее сравнительным безлюдьем. По большому счету это пролетарский Версаль, и путаница его парковой архитектуры только на руку местным влюбленным, которые всегда умудряются обнаружить здесь темные уголки.

От тридцатых годов здесь осталось то лучшее, что в них было при всех мерзостях режима: дух спортивной бодрости. «Где в майках багряных и синих над веслами гнутся тела, где остроугольных косынок стрижиные рвутся крыла, — в серебряных парках культуры звенит мой ребяческий плач» — это пронзительная тоска Нонны Слепаковой, ее стихотворение «Тридцатые годы», и какая нам, москвичам, разница, что тоскует она по тогдашнему Крестовому острову: мы принимаем ее ностальгию на свой счет. Я, например, еще помню облупленных девушек с веслом, а набережная Нескучного поныне сохранила прыгунью с отбитой рукой, застывшую в вечном изгибе, как бы в ожидании пинка сзади. Тот же Нескучный сберег памятник позднего ампира — белую беседку недалеко от Ленинского проспекта, которая в лунном свете имеет вполне античный вид. Традиционный бег в мешках, эстафеты, заплывы, забеги и викторины ушли в прошлое вместе с профессией массовика-затейника; на обветшалых эстрадах Парка культуры уже не устраиваются встречи с творческой интеллигенцией и не читаются лекции «Есть ли жизнь на Марсе», но я отчетливо помню себя пятилетним, взбирающимся в дождливый день на подмостки и читающим Агнию Барто пустым скамейкам. В возрасте более зрелом мне случалось подрабатывать на этой же эстраде чтением стихов вместе с дюжиной других молодых поэтов, чьи возлюбленные составляли основную аудиторию; иногда заходили случайные слушатели присесть с бумажной тарелкой шашлыка. Эти эстрады знавали лучшие времена, и Зеленый театр не всегда был закрыт на вечный ремонт.

В таком бодро-спортивном, культпросветэстрадном виде парк законсервировался до начала семидесятых, когда в нем появились первые рискованные аттракционы из социалистических луна-парков. Аттракционы были едва ли не единственным показателем, по которому Парк Горького решительно оттеснил на вторые места и Сокольники, и ВДНХ, и Измайлово. Вспоминаю, с каким восторгом я рассматривал все тогдашние чудеса — по преимуществу ракетно-космического свойства. До недавнего времени существовал «Веселый поезд» — жизнерадостная гусеница в колпачке, катавшая визжащих детей по неизменному кругу. Я очень любил эту гусеницу за приветливую морду и абсолютное бескорыстие — она стоила копеек десять, по-моему, и была дешевле всех прочих увеселений. Рядом с ней была комната смеха, по форме поразительно похожая на разместившийся тут же туалет, и однажды я их перепутал, таща приятеля в женскую часть сортира с восторженным воплем: «Пошли, пошли, там комната смеха!» Все эти рудименты сегодня упразднены, но я помню, например, первый детский шок от «Музыкального экспресса» — самой невинной по нынешним временам карусели, на которой орут до сих пор. Ни один детский сериал семидесятых годов не обходился без аттракциона «Ветерок» — именно на нем снят тот знаменитый эпизод из «Фантазий Веснухина», в котором сквозь вечернюю листву сияют разноцветные огни, на цепочках летают кабинки, и молодая Алла Пугачева ангельским голосом поет: «Куда уходит детство, в какие города?»... Филиппа Киркорова, кажется, еще не существовало в природе. Помню, с какими слезами мы с другом сразу после армии смотрели этот эпизод в хронике застоя, который нам отчего-то запомнился как время относительного счастья с островками счастья абсолютного — походами в Парк культуры.

Как раз в мои послеармейские времена, в конце восьмидесятых, Парк Горького, как и Сокольники, служил юношам моего поколения идеальным местом для знакомств. Одновременно он слыл довольно бандитским районом — оборзевшая раскрашенная молодежь ходила туда доказывать, как нелегко быть молодым. В те времена расплодилось очень много неформалов — хиппи, панки, любера, девочки неопределенных занятий и вполне определенного типа, рокеры и металлисты, скейтбордеры и просто хулиганье, у которого не хватило ума на собственную идеологию. О парке рассказывали ужасные вещи: вроде того, что при входе в Нескучный сад любера повесили на цепях металлиста, и он до сих пор там висит; редакция даже откомандировала меня в парковое отделение милиции, размещенное, к сведению любопытных, аккурат за прудом, близ шашлычной. Усталый и снисходительный милиционер долго показывал мне фотографии из картотеки — все больше раскрашенные люди в хайратниках или с ирокезами. На мой вопрос о разгуле проституции в парке отдыха от культуры (мы его так называли и очень гордились своей иронией) мент сказал, что настоящих проституток нет, они выбирают места попрестижнее, а есть такие, которые просто потрахаться любят. Все это делало парк местом слегка порочным и оттого вдвойне притягательным. Немудрено, что после армейской голодухи мы разгульной мужской компанией ходили туда кого-нибудь снимать — чаще всего безуспешно. Перед армией я тут прощался с Москвой, и был особый резон в походах сюда два года спустя: вот, я вернулся!

Надо сказать, что на закате восьмидесятых, в разгар гласности, парк вернул себе былую славу. О нем заговорили и подняли почти до символа: кафе «Времена года», ныне пребывающее в развалинах, было в самом деле крутым местом, и вечерами становилось небезопасно ходить по темным аллеям. Мы с друзьями умудрились-таки однажды познакомиться с тремя девушками, которые первыми спросили нас, который час. Мы были мальчики начитанные, прессу просматривали регулярно и расценили это как обещание наслаждений знойных во тьме потушенных свечей. Была осуществлена в складчину полная программа, состоявшая из большого и малого колеса, «Музыкального экспресса», «Ветерка» и мороженого в вафельных стаканчиках; девушкам оказалось по шестнадцать лет, и все они фанатели от Валерия Леонтьева, а одна даже знала его адрес. Разговор довольно быстро иссяк, и кто-то из нас навел его на криминальную ситуацию в парке и вокруг. «А что такого, — сказала обладательница адреса Валерия Леонтьева, — у меня тут есть мальчик, так если кто во «Временах» на меня не так посмотрит, он с ребятами тут же все сделает, как надо»... После этой реплики мы избегали на нее смотреть и заговорили о музыке. Девушки очень любили «Аббу», и, кажется, уже существовал «Модерн токинг». Под конец меня это стало забавлять. «А знаете, девочки, — сказал я, — есть еще классный такой чувак Чарльз Диккенс. Металлист. Такие крутые запилы — ууу! Только его диски очень трудно достать — попробуйте спросить во «Временах», может, кто знает... И еще этот, как его, Марк Твен — дуэт такой, один Марк, другой Твен. Закачаешься — и поют, и пляшут, куда там «Токинг»... Не удивлюсь, если узнаю, что девочки долго спрашивали во «Временах», нет ли у кого Марка с Твеном или крутого Чарльза Диккенса. К нам домой они, конечно, не поехали, телефонов тоже не дали — правда, оставили адрес Валерия Леонтьева.

Тем не менее в парке завязывалась едва ли не половина удачных московских знакомств — аттракционы располагали, да и вообще. Это место изначально претендовало на роль Диснейленда, но посещалось в основном молодежью, которой недоставало риска и кайфа в обыденности. Ведь что такое аттракцион, особенно позднего образца? — миг сладкого ужаса при полном сознании своей безопасности. В американских горках вообще есть нечто от русской истории в плане метафизическом: садясь в кабинку, ты автоматически снимаешь с себя всякую ответственность. Тебя несет, переворачивает вниз головой, но за тебя отвечают, и безопасность гарантирована. Это риск без риска, номер со страховкой, возможность кратковременного молодечества с обеспеченным хеппи-эндом. Жаль, я уже не застал парашютную вышку, но «Космос»-то закрыли уже при мне — это были такие огромные качели, позволявшие повисеть вниз головой, причем у женщин задирались юбки, а у мужчин выпадали кошельки. Аттракционы были тогда не слишком опасны и не так вестернизированы, как нынче, но зато по парку можно было запросто проследить стремительное сближение двух мировых систем. Вместо чехословацкого луна-парка стали гастролировать капиталистические, на набережной соорудили «Мертвую петлю», поныне лидирующую по длине очередей и краткости удовольствия; в первые годы ее существования вопли перепуганных счастливцев были слышны от метро. Я, кстати, и сегодня там катался, уже позволяя себе на долю секунды открыть глаза, чтобы увидеть над головой собственные ноги. В первое время половина достоявшихся до входа в панике бежала с аттракциона, уступая свою очередь, а выходившие преувеличенно шатались. Сегодняшний посетитель Парка культуры с относительным спокойствием воспринимает даже «Уфо» — гигантскую лодку, называвшуюся прежде «Ковер-самолет» и летающую над рекой по гигантской амплитуде. Визжат на ней больше для порядку, просто чтобы безнаказанно повизжать. Мне же, напротив, с постепенным старением все страшнее становится даже «Вихрь» — усовершенствованная модель «Ветерка» с большим, почти горизонтальным разлетом цепочек. Все наши былые ветерки сменились вихрями, и голова кружится не в пример сильнее. Вообще в нынешней жизни риск как-то утратил свои радостные стороны.

Тем не менее самый рискованный аттракцион парка появился именно в этом году — называется он «Тарзан» и стоит сорок шесть долларов, по количеству метров, которые предлагается пролететь вниз головой. Над малым прудом установлено что-то вроде подъемного крана с кабинкой наверху. На Западе это развлечение вошло в моду лет пять назад: вас привязывают за ноги, и вы летите вниз, после чего натянутая эластичная лонжа резко дергается, и какое-то время вы прыгаете между небом и землей. Своего рода репетиция смерти — зрелище довольно жуткое со стороны. Да будь я и негром преклонных годов, имеющим к тому же свободных сорок шесть долларов — калачом не заманишь меня на это развлечение. Приятно наблюдать со стороны, как богатые смельчаки подолгу хорохорятся, переступают с ноги на ногу и наконец шагают в пустоту. Пишу — и в животе холодеет. Презентация «Тарзана» не случайно собрала тяжелых, толстых людей — после Сергея Крылова отчего бы не прыгнуть, но как-то проще списать свою трусость на жадность. Мужчинство свое мне проще показывать в тире.

Тиры Парка культуры мало изменились со времен моего детства. Те же пестрые от пулевых отметин уточки, журавли, волки, те же мульт-морды на щитах, разве что вместо колокольчиков развешаны банки от импортного пива. На стене тира пират с гигантским револьвером все так же скалится: «А ты случайно не мазила?». Эта надпись сослужила пирату дурную службу: лицо его сплошь в оспинках от пуль, а между ног вообще дыра, старательно расширяемая каждым новым стрелком. Появились сравнительно новые тиры с метанием дротиков и с вечной недосягаемостью призов — при мне один мужик выиграл расческу и был невероятно доволен собой.

Парк вернулся сегодня к своему прежнему статусу: неформалы исчезли, как не было. Иногда я пытаюсь понять, куда они делись, даром что отсутствие их обезопасило прогулки по набережной и вообще украсило парк, лишив его сомнительной перестроечной славы. Не стало ни фанатов, ни металлистов, ни люберов, слава тебе, Господи. Списать это на повальный интерес молодежи к бизнесу было бы как-то неромантично, рэкет тоже отвлек от увеселений далеко не всех. Будь у нас столько рэкетиров, в стране давно восторжествовала бы социальная справедливость. Скорей всего, неформалы ныне просто не ощущают своей востребованности — прессе они малоинтересны, а оправдывать их фокусы на том основании, что в детстве им много лгали, никто уже не рвется. Интересы страны сместились в область прикладного выживания. А раз нет спроса, предложение уходит в песок: пары в парке теперь гораздо благообразнее. Он, заметим для справедливости, перестал быть дешевым развлечением — один вход по выходным стоит две штуки. Можно, конечно, изловчиться и пролезть со стороны Нескучного, но цены на аттракционы взлетели невообразимо. Это, впрочем, не отпугивает нынешних посетителей. Парк уже не переполнен, и очередей на вход почти не бывает — он стал тише и как-то смиреннее, то есть вернулся на круги своя. Колесо обозрения, гигантская шестерня московских часов, сделало очередной поворот, только кабинки подкрасили. Фонтан, прежде славившийся своей цветомузыкой, теперь упразднен и превращен в пруд для малышни. Малышня резвится с большим удовольствием. Вместо петушков на палочке продаются «сникерсы», зато дергунчики на веревочке — вечный и легендарный промысел — остались прежними: маленький мячик, набитый ватой, все так же подпрыгивает на резинке и отскакивает от ладони.

Я люблю Парк культуры в будни, в дождливые дни, когда немногословные крепкие мужики из аттракционной обслуги подолгу не запускают карусель, дожидаясь, пока соберется шесть человек. Я люблю печальных и случайных посетителей, забредающих сюда в рабочее время — главным образом, думаю, из ностальгических соображений. Поскольку парк сохранил все примени ушедших времен, он остается едва ли не последней возможностью пропутешествовать в детство. По будним дням взрослые люди садятся на карусели и крутятся по два-три сеанса. Иногда с ними сидят в кабинках такие же немолодые спутницы. Ракет, конечно, уже нет, но есть автодром и «Сюрприз» — огромный диск, по мере бешеного вращения встающий вертикально. Центробежная сила вжимает в спинку кабины. Мир по-детски вращается, ивы над прудом сливаются в зеленую пестроту. На выходе продаются пластмассовые пузырьки с мыльной жидкостью, и разновозрастные посетители пускают большие радужные пузыри. Все к лучшему.

Парк культуры — вечно грязный, с гоняемым по дорожкам мусором, с фантиками, с палочками от мороженого, с непрожаренными шашлыками и липкими леденцами — остается островом счастья. Мимо него бегают речные трамвайчики, тоже малоизменившиеся и ставшие постоянной приметой этих мест. Парк и открывается обычно первого мая — в день начала навигации. Помню, как в один из таких дней вез любимую посмотреть на Москву с большого колеса: мы сидели в трамвайчике, внизу, было довольно-таки холодно, — и писали на стенах и подоконниках: «Поздравляю Вас с началом навигации! Министр речной промышленности». «Министр речной промышленности любит Вас!» «Каждый может быть Министром речной промышленности. Зам. министра речной промышленности». Этот добрый Министр речной промышленности, выдуманный тогда, стал нашим ангелом-хранителем, он всячески старался увязать все наши дела с речной промышленностью и забрать их в свое ведение, под свое покровительство. В Парке культуры, например, он подбрасывает всякие приятные сюрпризы, протежируя нам перед министром финансов или министром очередей.

«Парк культуры и отдыха имени совершенно не помню кого. В молодом, неуверенном инее деревянные стенды кино. Жестким ветром афиши обглоданы, возле кассы томительно ждут, все билеты действительно проданы, до начала пятнадцать минут, над кино моросянка осенняя, в репродукторе хриплый романс... Весь кошмар моего положения — в том, что это последний сеанс».

Это странное стихотворение Александра Межирова, похожее на описание томительно-печального сна, от которого просыпаешься в слезах, — лишь часть громадной литературы, посвященной Парку культуры. Тут вспоминается и «Карусельный Пегас» Вадима Шефнера, и опять-таки неважно, что речь там о питерском парке тридцатых годов, — лошадки везде одни и те же, и всем детям одинаково их жалко. Я в детстве всегда плакал от песни «Радионяни» про деревянных лошадок, которые просят отпустить их в ночное, «на прохладный мокрый луг». Нынешние времена меньше располагают к сентиментальности, и Парк культуры стал местом действия перестроечного американского боевика. От нашего парка там нет почти ничего — изображен какой-то пункт встреч мафиози и их юных подручных. У кого что, тот о том и... У нормального москвича парк вызывает ностальгическую печаль — то ли это тоска по детству, то ли сожаление о тех временах, когда открывались парки культуры и отдыха. Как ни крути, они остались приметой тоталитарных времен — так же, как детские городки во дворах с вечно скрипящими качелями, как лазилки и карусели на бывших пустырях возле новостроек, как столы для домино, как облупившиеся горнисты и девушки с веслами. Время остается не в страшных или смешных своих проявлениях, не в газетных хрониках, а в парках культуры и отдыха, в конфетных фантиках и коробках, где теперь хранят письма или гвозди, в остатках ампирной роскоши и карусельных лошадках.

Парк по нашим временам — весьма доходное предприятие. Он приносит стабильную прибыль и по мере сил совершенствуется, но, по счастью, это совершенствование не меняет его лица. Он никогда не выглядел наглым и преуспевающим — всегда рассеянным и несколько печальным. Сколько бы ни орала музыка — на все здесь глядишь с тихой улыбкой, с какой всегда смотрят на чужую молодость. Прошлое наше осталось тут — во влажном речном воздухе, в ивах, в запахе цветущей липы, в лодках и водных велосипедах, в роликовых коньках. Сюда мы приходили с нашим неприхотливыми девушками. Сюда во время прогулов и отгулов сбегали приобщаться к веселой свободе. Здесь тратили первые заработки на мороженое и американские горки. Сегодня таких парков не разбивают. Они пришли к нам оттуда и остаются напоминанием о лучшем, что было в тех временах. Я понимаю «Трудовую Россию», так часто митингующую у входа в Парк культуры. Людям на карусели хочется. Это осталось с тех еще времен, ибо наши больше похожи на крутящуюся дурную бесконечность неостановимой карусели из старого фильма Вайды «Все на продажу!».

А Мандельштам очень любил Парк культуры. Москва начала тридцатых его часто пугала, а тут он себя чувствовал прекрасно.

«Там, где купальни-бумагопрядильни
И широчайшие зеленые сады,
На реке-Москве есть светоговорильня
С гребешками отдыха, культуры и воды.

Эта слабогрудая речная волокита,
Скучные-нескучные, как халва, холмы,
Эти судоходные марки и открытки,
На которых носимся и несемся мы.

У реки Оки вывернуто веко,
Оттого-то и на Москве ветерок.
У сестрицы Клязьмы загнулась ресница,
Оттого на Яузе утка плывет.

На Москве-реке почтовым пахнет клеем,
Там играют Шуберта в раструбы рупоров.
Вода на булавках и воздух нежнее
Лягушачьей кожи воздушных шаров».


Все так. Бог даст, так и останется.

Другие популярные посты

 • 

Я просто констатитую факты.Недавно SMM-щик, который у меня работает, решил грубо пошутить про Рамзана Кадырова в моём твиттере. Я шутку быстро заблокировал и объяснил человеку, ...

807 комментариев

 • 

Ура, мы ждали целый год и наконец дождались! Сегодня президент будет много говорить, а счастливчики из газет "Сельская новь" и "Красный шарикоподшипник" будут махать остроумными...

228 комментариев

 • 

Решил я сходить в очередной раз посмотреть Храм гроба господня (прошлый раз это было 14 лет назад). Для тех, кто не представляет себе, как устроен в Иерусалиме старый город нужн...

600 комментариев